Воскресенье, 20.01.2019, 04:14Главная | Регистрация | Вход

Меню сайта

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Поиск

Календарь

«  Январь 2014  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031
Главная » 2014 » Январь » 17 » Боевые Ангелы 3
18:18
 

Боевые Ангелы 3

15.

На календаре снова поменялся месяц, город окутался в белый плед. Дора разрывалась между жаждой жизни и смерти. Между любовью и ненавистью. Она словно танцевала танго. Одна.
Суетливая, радостная Фиалка день ото дня становилась всё мрачнее. Ее периоды угнетения и меланхолии сменялись возбуждением и беспричинным весельем, но ненадолго. Дора заметила странные изменения ее психики и смутно видела в ней проблему, которая росла и росла, как фиброидная опухоль.
– Идите жрать, пожалуйста! – Фиалка плюхнула на стол тарелку с подгоревшим омлетом. Омлет подпрыгнул, повиснув на бортике.
– Ты не хочешь обратно к папочке? – спросила Дора.
– Я ехала домо-о-о-о-о-й! Двурогая луна-а-а-а! Смотрела в окна! – пропела Фиалка.
Дора хлестнула ее по щеке. Так было часто. Фиалка провоцировала ее, возбуждая насилие. Это становилось всё более очевидно. Это было противно Доре, но она всё равно злилась и хлестала. К ее удивлению, девушка никогда не тёрла лицо, не хныкала и продолжала спокойно заниматься своими делами, будто бы ничего не произошло. Дора хлестала, Фиалка терпела. Дора колотила, Фиалка издевалась. Дора била сильнее, и приходила слабость. Фиалка делала ее слабой.
Однажды Фиалка извернулась и стукнула Дору так, что та зашипела от боли.
– Что? – спросила Фиалка. – Ты слишком девочка, чтобы дать сдачи, да? Дора в сатиновых трусах! В горошек! А-ха-ха!
Дора не поскупилась на тяжелую оплеуху. Ладонь заныла, как обожженная. Фиалка охнула и покачнулась. Следующий удар поверг ее на колени. Она задрожала, впервые прикрыв лицо руками. Дора надеялась, что после такого приступа бешенства, она оставит ее в покое. Но Фиалка не унималась. Она сидела на полу, чтобы было удобно падать, и рассуждала:
– Ты же хочешь власти, да? Ты хочешь повелевать? Хочешь смерти Валентина Кузьмича, чтобы одной всем заправлять! Да, я знаю! Я тебя вижу!
– У тебя бред. – сказала Дора.
– Нет, ты… ты же чудовище! Ты просто стыдишься этого… не надо. Что? Пытаешься себя заглушить? Не выйдет!
Дора схватила ее за волосы и поволокла в прихожую.
– Будешь ночевать за порогом.
– Революция!! – крикнула Фиалка и уперлась ногами в дверь.
– Заткнись!.. – прошипела Дора, наклонившись и глядя ей в глаза. Ее кулак напряженно завис перед лицом девушки.
Фиалка насупилась и отвела печальный, но с хитрецой, взгляд. Не отводя руки, Дора продолжала наблюдать за ней, как сердитая кошка, которая замахивается лапой, потом замирает.
– Если ты меня выгонишь, я буду кричать «революция» на весь подъезд. – прошептала Фиалка.
– Чего ты добиваешься?
– Смерти.
– Ну и лежи здесь. – сказала Дора и ушла на кухню.
Пару раз она выходила, словно ей надо было сходить в комнату и обратно. Но Фиалка продолжала сидеть. Торчала у двери, мозоля глаза. В третий раз Дора услышала тихое «пожалуйста».
– Пожалуйста что? – спросила Дора.
– Пожалуйста, поцелуй меня, – пролепетала Фиалка.
Она сказала «пожалуйста поцелуй», но ее синие глаза говорили: «Ах, пожалуйста, сделайте мне плохо!». Дора сгребла в кулак ее волосы на макушке, наклонив ее голову назад. На щеках Фиалки был заметен подсыхающий иней слёз. В ее горле что-то пискнуло. Наглый глумливый рот маняще приоткрылся.
Вряд ли это можно было назвать поцелуем. Дора словно высасывала ее, вместе с дыханием, жизнью и душонкой, потом отбросила в сторону.

16.

Однажды Фиалка заговорила чужим голосом, на губах появилась бесноватая усмешка. С пеной у рта, она начала выкрикивать непристойности, изгибаться и корчиться, швыряемая на пол невидимой силой. Но все попытки выбить из нее симптомы одержимости оставались бестолковыми. Последний «сеанс изгнания беса» не привел ровно ни к чему, Дора только расшибла о Фиалку руки и порезалась ее жесткими густыми волосами.
Поездка в Мюнхен стала маленьким бегством, возможностью оказаться вдали от этого несносного существа. Но даже здесь, посреди городского шума, мерещился ее настырный зов: «До-о-рр-аа!». Фиалка стала ее воспаленным нервом и непрекращающейся галлюцинацией…
– Почему ты ее не прогонишь? – спрашивала Рашель.
– Она сбежала из дома и убеждена, что ей совершенно некуда идти. Ты предлагаешь познакомиться с ее отцом?
– Не нравится мне она. Чуется мне, ой хлебнешь ты горя с этим цветиком буйным, ой зря, зря…
– Ладно, лишь бы ночью шкафы не двигались, посуда и ножи не летали. – вздохнула Дора.
– Юродство, бесы, одержимость – типичные элементы русской ментальности, представляешь? Ну где он? Я сейчас когти откину от холода. – Рашель зябко повела плечами, а Дора обхватила ладонями нос и рот. Ткань перчаток уже не в силах была согреть заледеневшие пальцы. Наконец послышались шаги. Это сапоги Лионеля молодцевато поскрипывали по снегу. Кутаясь в коричневый френч, он сказал: «Он там. Пойдёмте!». Они зашли в арку, обогнули мрачное здание и увидели неопрятного мужичонку с изжеванной физиономией и светлыми глазами-щелками. Стоя на стылом крыльце, он задумчиво прислонился к столбику, но завидев их, трогательно помахал рукой.
– Так вот ты какой, профессор кислых щей, – тихо сказала Рашель.
– Бухало Сергей Ионович, собст-ной персоной! – мужичок тряхнул лохматой головой. Один его ус был закручен, другой свисал мокрой сосулькой.

Они прошли по коридору, похожему на инквизиторские застенки, и оказались в небольшом ангаре. Там были станки, инструменты, бочки с цифрами и надписями, пахло гарью и машинным маслом. Не трудно было представить, как здесь что-то настраивается, ремонтируется, визжит, иногда взрывается. В центре располагалась странная конструкция, похожая на дирижабль.
– Ну-с, господа, вот моё детище! – торжественно объявил Сергей Ионович. – Поднимается на приличную высоту. Развивает скорость до ста сорока верст. Вмещает до полутораста килограмм полезного груза. А главное – передвигается тихо, почти бесшумно. Валентин Кузьмич как увидел мои чертежи, так сразу поверил в ценность моего изобретения. Он ведь инженер по образованию. Так что, господа Ангелы, прямая дорога в небо намечается, хе-хе-хе… Ну как? Как вам?
– Шикарно. – сказала Рашель, а Дора ничего не сказала, только приоткрыла рот от удивления. Так вот о какой войне на небесах говорил Валентин Кузьмич…
Бухало принялся нахваливать свое детище, нежно оглаживая его металлические бока и цилиндры, и в глазах его светилась безграничная любовь. Сам он выглядел так, словно никакая заботливая рука не касалась его… запущенный, заросший, как дремучий кельтский лес, с рощами, мхами, болотами, тучами насекомых и всякой живности.
– Вот он, ключ к радикальному решению вопроса! А именно, сокрушительный бомбёж по резиденциям, да хоть по Зимнему Дворцу! Несколько таких аппаратов – и вы непобедимы. Я назвал его Икар.
– Почему Икар?
– В честь древнеримского воздухоплавателя! – Сергей Ионович подпрыгнул на ступеньке дирижабля и спикировал на пол, уцепившись за вытянутую руку Лионеля.
– Ну-с, господа Ангелы, же ву при, за встречу по маленькой… – из ящиков Сергей Ионович быстро соорудил стол и разлил по рюмкам водку. – Да пребудет с нами Бог! – они чокнулись и выпили.
– А знаете, – сказал он, засовывая руку в банку с квашеной капустой, – Это только начало. Вот свершится победа над самодержавием, и наступит новая эпоха! Космическая! У меня в проекте аппарат для межзвездных перелетов. Я уже и чертежи набросал. Ибо Вселенная таит в себе сказочный мир и новые для землян возможности. Вот на Марсе, к примеру, узнать, что и как там деется… есть ли индопланетяне, и эта… Давно пора там бывать! Настоящее место. А-а-аххха, – он широко зевнул, – Пардонте… Ну а опосля можно и дальше… Не зря мне космос часто снится, глаз отвесть неможно, лежу и весь лучусь.
– Неужели это возможно?.. – спросил Лионель
– Вы, господа, не смотрите на мир плоскими глазами, – сказал Бухало, перекатывая во рту капустные крошки. – Нет предела для человеческих возможностей. Что за доля такая собачья, веками на Земле отираться?
– Но, я так понимаю, машина еще не готова? – спросила Дора.
– Ест-сс-на, требуется доработка. И, надо сказать, всё зависит от дальнейшего финансирования. Такие вещи, господа, даром не обходятся.
– Не волнуйтесь, Сергей Иванович, мы привезли деньги.
– Ионыч. Ионович я! – сказал Бухало, брызнув визжащим на зубах грибом бочковой засолки.
– Ионович. – поправилась Дора.
Бухало пересчитал деньги и замолчал, подергивая рыжими усами.
– В чем дело? – спросила Дора.
– Валентин Кузьмич обещал еще двадцать тыщ, из частных капиталов. Мне надо рабочих нанять, квалифицированных, а не всякую шпану. Двадцать. А здесь только шесть.
– Как же так… – растерялась Дора.
– Накладка выходит, это из-за плохой организации. Ну да ладно, еще от аванса кое-что осталось. Но вы не затягивайте. А то так и просидите еще полгода. А то и больше. Время пришибленных собирать, а вы всё камни разбрасываете. – Бухало подмигнул свинцовым глазом и сунул деньги в недра своего замызганного фартука.

17.

– Не нравится мне его фамилия… – сказала Рашель.
– А меня другое настораживает, – ответила Дора, – Нужно двадцать тысяч, а Кузьмич передал шесть, почему? Все деньги в его распоряжении, отчета он никому не даёт. Это же наши деньги, на боевое дело, на общее!
– А ты уверена, что они есть?
– Касса богата, ты помнишь ту историю… с госбанком. Шестьсот тысяч! Неужели уже ничего не осталось? Нет, быть этого не может.
– Тихо… Да, ты права. Но с вопросами о расходовании сумм к Кузьмичу лучше не лезть, представляешь?
– Почему?
– Потому что. Не любит он, когда вмешиваются. Чуть про его дела заикнешься, так взгреет, что за одну минуту рассудка лишишься.
– Да какие его дела, мы старались, мы жизнью своей рисковали, свободой!
Лионель возвратился с бутылкой вина.
– Муар-размытость! – сказала Дора.
– Тонкость-воздушность! – подтвердила Рашель.
Лионель всё еще был под впечатлением встречи с Бухало. Он восхищался его прогрессивными идеями, направленными в будущее, и назвал его спусковым механизмом революции. У Лионеля появилась идея создания литературного кружка, идущего в ногу с прогрессом. Манифест будет призывом к уничтожению господствующих художественных форм, классической поэзии и мещанской литературы. Необходимы новые жанры и новый язык. Например, отсутствие знаков препинания, заглавных букв и прилагательных, которые замедляют текст. Поэтический язык должен быть подобен рубящему топору, свисту машинного колеса или рычанию двигателя. Только динамизм, движение вперёд, скорость! Остановка – есть зло. Нужно придумывать новые слова и всевозможные деформации. Это нанесет пощечину буржуазному искусству. Всё должно отражать дух нового времени и культ сильной личности, присущий техническому веку. Никаких сентиментальных комедий и слезливых драм.
Как собеседник, Лионель был очень интересен. Рашель слушала его внимательно, но Дора знала, что она только делает вид, что ей интересно, а сама думает о постороннем. И думы эти оформляются в полупрозрачные коды, вполне поддающиеся расшифровке. В любой момент Рашель могла воскликнуть нечто нелепое, типа:
– Десерт! (какой ты сладкий)
– Где были мои глаза. (почему я раньше тебя не встретила)
– Сегодня что, белая ночь? (дамы, что, приглашают?)
– Как вам моя форма ушей? (не завирайся)
– Представляешь? (это же очевидно)
– Трам-пам-па-рам! (?..)
Лионель замолкал и улыбался.
– Ой, детка, не смотрите на меня так… – хохотала Рашель

В самый разгар веселья в гостиничном ресторане, Дора и Рашель пожелали идти в свой номер. Лионель остался один за столиком, и на лице его отразилось страдание.
Оказавшись с Дорой наедине, Рашель сказала:
– Хорош ангелок! Я уже вижу его рядом с тобой, такого тепленького, сонненького, голенького, представляешь? Знаю, он никакой не боец, но может быть хороший фехтовальщик? Постельный.
Дору встревожили ее слова. В Лионеле не было мужской жесткости, которая нравилась Доре, и Рашель это прекрасно знала. Зачем же она блефует? Здесь явно что-то не так.
– Не люблю хрупкие предметы, хрупких людей, хрупких понятий! Им нужно бережное обращение, я так не могу. – ответила Дора.
– Правда? – Рашель таинственно улыбнулась, придвигаясь как можно ближе.
– Почти… – прошептала Дора, ее рот с готовностью раскрылся навстречу Рашель.
Они сбросили остатки одежды, давая полный простор рукам и губам, позволяя себе касаться там, где вздумается. Ладони скользили по груди и бокам, языки чертили влажные дорожки, сокращая последние миллиметры дистанций. Дора погладила гибкую спину Рашель, спускаясь ниже рукой, чуть нажала, проникая меж ее ног. Подавшись телом вперед, Рашель легко впустила ее пальцы и издала нетерпеливый вздох. Она охотно принимала ее в себя, стонами подтверждая свое желание, сама же вторгалась гораздо настойчивей и грубее, ее жесты жаждали подчинения, и это заставило Дору вскрикнуть от удовольствия.
Откидывая с лица выбившиеся волосы, они становились всё изобретательнее. Их кожа, подобно шелковой материи, насыщалась теплом, поглощая, притягивая и обмениваясь искрами, запах и прикосновение волос были приятнее самых дорогих мехов, а плетение языков искусней кружева. Они набухали, как древесные почки, пока не брызнул сок, пульсировали, раскрывались и нанизывались, пока не оказались в единой точке перевива, и, взявшись за руки, начали ритмичное движение навстречу друг другу. Их ноги сцепились, как две пары разведенных ножниц, но связующую нить на пересечении лезвий уже не оборвать… Соединять несоединимое, совмещать несовместимое… как вода, живая и мертвая, смешиваясь, лечит самые страшные раны и помогает обрести целостность… Вливать в пропорции один к одному, помешивать против часовой стрелки… ивовым прутиком…
Потом они лежали на спинах, раскинув руки и ноги, и смотрели вверх. Ощущение свободы… проходило быстро. Дора первая затягивалась папиросой, даже не ощущая вкуса дыма, и передавала Рашель, потом садилась напротив и прикуривала новую.
– Знаешь, как я пристрастилась к табаку?
– Как… – лениво спросила Рашель.
– Когда я увидела, как ты куришь, я поняла, что тоже хочу курить. Приревновала твои губы к фильтрам. Курить я тогда не умела. Кашляла и откладывала это занятие, в надежде, что в следующий раз получится.
– Получилось? – спросила Рашель.
– Как видишь. – ответила Дора.
– Ты знаешь, как я не люблю вступления… Поэтому, давай так. Кузьмич, конечно, тебе опять ничего не сказал. В общем, я остаюсь.
– Зач…м? – от неожиданности голос Доры раздробило хрипом.
– Так надо, представляешь?
– Ты остаешься, а я…
– …уезжаешь. – закончила Рашель.

Она поставила точку и ткнула бычок в красную пепельницу, словно вонзила в сердце Доры длинную цыганскую иглу.
На вокзале Дора поцеловала ее сытые губы, та тихонько фыркнула. Это было уже не так больно. Подумаешь, кольнула булавкой…

18.

Фиалка еще раз провела по губам помадой. Потом опрокинула флакон духов и провела мокрым пальцем по шее…
Услышав стук каблуков в коридоре, она насторожилась. Поворот ключа в замочной скважине заставил ее встрепенуться, словно ее застукали за чем-то неприличным. Она проворно стерла помаду, метнула украшения в шкатулку, быстро сняла платье, палантин, бельё, и забросила всё в шкаф, огляделась, нервно переступая по полу, дрыгнула по очереди ногами, скидывая туфли, и метнула их под кровать.
– Ну ты где? – Дора громыхнула чемоданом в прихожей. Настроение у нее было подавленное, будто она только что вернулась с погоста. Фиалка ничего не понимала. Или понимала?..
– Чего смотришь? Соскучилась что ли? – спросила Дора, заметив Фиалку.
– Очень. – сказала она, сложив руки за спиной.
Не заходя в комнату, Дора решила принять ванну. Всё это время Фиалка была тише и незримее утопленника. Может, и нет никакой одержимости? – вдруг подумалось Доре. – Может ей нужно просто внимание? Она ведь еще совсем ребенок. Ей нужна мягкая уютная колыбель-любовь. Но она слишком жадно ее требовала, как-то по-звериному и по-детски одновременно. Ой вы люли-люленьки, прилетели гуленьки… Ох, нет уж. Баю-баюшки-баю, колотушек надаю.

– Я рада, что твоя подруга уехала. Она меня не переваривает. – заявила Фиалка, когда Дора уже собралась спать.
– Да кто ж тебя переваривает? Тебя невозможно переварить. Несъедобная ты какая-то. – Дора почесала ногу.
– Неужели я так до одури неприятна? За что? Я тоже умею быть приятной. Я умею любить. Да, умею. Я умею быть верной, я тебя никогда не предам, приду на выручку в любой момент! Да ты не знаешь, какая я личность многогранная! Таких как я – одна на миллион.
– Да кому она нужна, твоя личность, твоя мятущаяся душа, твоя мания величия! – воскликнула Дора.
– Тебе. – спокойно сказала Фиалка.
Дора посмотрела на нее уничижительно.
– Когда я впервые увидела тебя, на фотографии, я хотела узнать, какая ты… – пролепетала Фиалка, – Как ты живешь, как ты пьешь чай по утрам, как ты болеешь… какая ты, когда вечером ложишься спать, как дышишь спросонья…
Теперь Дора посмотрела на нее так, словно расстреляла, в упор.
– Я до сих пор в тебе не разочаровалась. Ты сильная, красивая, умная, смелая, ты идеальная! Я бы хотела быть с тобой, быть тобою, быть как ты!
– Ты же ничего обо мне не знаешь. Оставь меня в покое, иди. – сказала Дора.
– Знаю! Стерва ты, Дора, вот ты кто!
– Нет. Рашель вот стерва, я – нет. И вообще, запомни, ни с кем нельзя состоять в душевной близости, ни с кем.
– Неправда! Я видела вытравленные волосы у тебя на лобке!
– И что? – спросила Дора.
– Так бывает, когда одна женщина сходится с другой женщиной. – ответила Фиалка.
Дора молчала. Потому что не было уже таких слов, из которых можно было составить ответ.
– Как это вы обе так скрытно играете? А потом делаете вид, что произошло досадное недоразуме…
– Блядь, кыш! Кыш! – зашипела Дора и кинула в нее тапком.
– Ты для нее тоже такая? Из нержавеющих материалов! – закричала Фиалка, выбегая из комнаты.
Ночью Фиалка тихонько пробралась в спальню, примостилась рядом с Дорой, фальшиво постучала зубами, словно совершенно продрогла, пристроила свою голову у нее на плече и прошептала: – Ну скажи, что ты меня тоже любишь. Скажи же… ну скажи…
– Замолчи… – сказала Дора, – Ты мне весь мозг выела.

19.

«Уголовные арестанты потушили электричество и оборвали трубы парового отопления, напустили пару, обезоружили стражу, взломали двери и окна тюрьмы. Вызваны войска. Из арестантов есть убитые, раненые и сбежавшие…
«В женской гимназии произошел митинг. Одиннадцать воспитанниц обвиняют педагога О.Козлова в совершении над ними насилия. Остальные свои требования излагают весьма туманно…
«Начались массовые убийства городовых и других служащих, словно только за то, что они носят мундир…
«Под влиянием событий Градоначальник заболел нервным расстройством. Он и его состав полиции подают в отставку…
«Обвиняемый в покушении на начальника жандармерии в здании городского театра, на суде заявил, что действовал в одиночку, по личным мотивам, и ни к каким боевым организациям не принадлежит…

Бегло просматривая газетные полосы, Дора услышала звук приближающегося экипажа. В карете сидел человек, с худым точеным лицом, исключительно благообразный, но природа – великий геометр, не могла скрыть ту формулу порока, что вплетена в его породистые черты. Рядом с ним, прижимая к груди маленькую пушистую собачонку, сидела девочка в шапочке с золотыми узорами. У нее были такие же белесые брови, как у него. Великий Князь… Какая встреча, какой удобный случай, как жаль, что им нельзя воспользоваться…
И вновь странное возбуждение охватило Дору. О, Великий Князь, если бы Вы знали, сколь заманчивы и желанны! Против Вас все другие жертвы бледнеют, кажутся мелкими и незначительными. Говорят, Вы натура восприимчивая, любите поэзию, особенно Пушкина… какое чудное мгновенье… передо мной явились Вы… как мимолетное виденье, как гений чистой красоты… в томленьях грусти безнадежной, в тревогах шумной суеты…
Дора стояла как зачарованная. Ее состояние выделяло ее среди остальных прохожих. По простоте душевной можно было подумать, что она влюблена в его Высочество, давно, страстно, безнадежно, неприлично… Но Князь жестко напружинился, словно в ожидании чего-то внезапного и непредвиденного. Когда карета поравнялась с Дорой, он повернул голову и их взгляды снова пересеклись.
С ума сойти!.. Прощайте, Князь, я обязательно приду на Ваше отпевание, я всплакну от счастья и облегчения, да что там, заголошу фальцетом!..
Дора моргнула, и время потекло своим чередом. Колёса дробно застучали по мостовой.

План «перенесения» Князя в мир Нави давно созрел, остальное было делом техники. Было несколько вариантов, но Князь казался почти мистически недосягаемым. Бесплодной оказалась идея забросить бомбу в царскую ложу в театре. На таких мероприятиях полиция усиливала меры безопасности, и пронести смертоносное оружие было сложно. Дальше бал, где должна была присутствовать вся императорская семья. Там Маня должна была продавать цветы и сладости, бомбу решили спрятать в торт. Однако тоже сорвалось. Бал неожиданно был отменен. Как будто кто-то заранее предупреждал о готовящемся покушении. Осталось кинуть смерть прямо Князю под ноги, что означало самоубийство для метателя. Но для этого надо было подобраться на близкое расстояние, что едва возможно.
Пока Дора разбиралась в причинах неудач, одна за другой арестовывались динамитные мастерские, изымались оболочки для бомб, взрывчатые смеси и оружие. Несколько членов Б.А. решили покинуть отряд и на том закончить свою революционную карьеру.
Периодически Дора справлялась по поводу того, как идет работа по созданию воздухоплавательного аппарата в мастерской Бухало, в Мюнхене. Возникли какие-то проблемы с двигателем, и Бухало знал, как его усовершенствовать, но всё сводилось к тому, что недостаточно средств. Она доверяла этому бессребренику, до фанатизма поглощенному своей идеей, а вот доверие к Валентину Кузьмичу таяло с каждым днём. Отсутствие денег для завершения проекта означало, что «Икар» никогда не полетит.

– Терпение, мадам Доротея. – съехидничал Ваня Штифарь. – Пока что наблюдаем выезды Князя, выслеживаем – куда, как, во сколько, уточняем маршруты. Но охрана у него сильная, никак к нему не подступиться.
– Охрана? Не подступиться? Я видела его сегодня, средь бела дня, в открытой коляске!
– Ты ничего не перепутала? Это был призрак, иллюзия, обман зрения, поняла?
– Ванечка, да ты что, это у тебя обман зрения! – Дора указала на его очки с толстыми стеклами. – С таким глазным геморроем кого можно выследить? А ты помнишь тот случай, в городском театре? Тот тип, который выстрелил в начальника жандармерии, он одиночка, безмотивник, его никто не знает! В театр билет было не достать, только для специально приглашенных, а он проник. Как? Прошел, один, самолично, обвешанный динамитом с ног до головы, тринадцать фунтов динамита! А мы…
– Террорист нового типа. Ты же сама этого хотела, вот, радуйся теперь. – сказал Ваня, пожав плечами.
– По поводу графика, что там следующее? – спросила Дора.
– Думаю, оперетта. В последнее время Князь больше никуда не выезжает.
– Бросить бомбу под карету, в окно, как угодно! Бросать будет «уличный торговец пирожками».
– Пирожок кинуть – да не вопрос. Только вот… заколупка: там еще княгиня будет и дети.
Дора закусила губу. Пусть умрут все, выпоротки проклятые…
– А потом? – неожиданно спросила она.
– Через месяц зал заседаний Государственного совета.
– Вот да, пожалуй…
– У меня еще новость.
– Какая?
– Рашель застрелилась.
Дору словно оторвало от пола и закружило в коловрате стен и потолков. – Нет, нет, нет… – твердила она, обхватив голову.
– Многие не выдерживают. – Ваня пожал плечами. – Притом мода еще такая, на самоубийство.
– Неужели ты в это веришь?! Не могла она! Надо быть полной идиоткой, она не такая! Ее убили, пистолет вложили в руку, это же очевидно!
«Представляешь?» – прошелестел в голове голос Рашель.

20.

Спустя пару дней Дора получила телеграмму от Муши: ВСЕ МУЖЧИНЫ ИЗМЕНЯЮТ. Послание было явно каким-то предупреждением. Будучи в Мюнхене, Дора так и не успела познакомиться с Муши, зато там жила Рашель, которая наверняка рассказывала ей про свою лучшую подругу. Муши и Рашель тоже были подругами, Рашель что-то знала и хотела сообщить Доре, либо узнала это от Муши, не важно…
С тех пор Дору не покидало ощущение измены. Запах предательства мерещился повсюду. Предательство – измена, одно и то же. Но кто этот предатель, кто этот мужчина? Дора пока не знала. Внезапно ее осенила мысль: примитивное сообщение, значит, и расшифровка, надо полагать, проста. Допустим, в этом свободолюбивом племени, на первый взгляд неконтролируемом и разрозненном, не обремененном глубокими личными привязанностями, есть только один мужчина. Альфа-самец, лидер и серый кардинал. Валентин Кузьмич. Дора неутомимо строила самые худшие предположения, от которых у нее волосы вставали дыбом, и дымился загривок… Двойная игра? Тайный агент полиции?.. Бомба в самом сердце Б.А.!?
Дата покушения на Князя было уже назначена. И если кто-нибудь вздумает нарушить план, она завершит его сама. Да, сама. Ведь она так и не бросила ни одной бомбы. У нее хватит воли броситься под карету его Высочества. Для верности она нашпигует свой корсет динамитом, взрыв будет намного сильнее, и тогда она разлетится в пух и прах, вместе с Князем. Равновесие…

По ночам Доре слышалось, будто двигается мебель на кухне. Это ее беспокоило. Ее бабушка сошла с ума, говорят, это передается по наследству… Нет, необходимо сохранять светлый ум… только кристальная чистота и ясность… вот и всё, что необходимо сейчас…
И только один человек помогал ей не ослепнуть… Молодой дворянин, студент императорского университета… Они по-прежнему были лишь друзьями, но он был даже больше чем друг, больше чем брат или сын… Она старалась оставаться спокойной и невозмутимой, но он словно читал обрывки ее мыслей, а ее тревогу сопоставлял с предстоящим покушением на Великого Князя.
– Я хочу отдать тебе свой крест. – сказала как-то Дора. – Зачем? Так… на сохранение. И пусть он хранит тебя, как хранил меня все эти годы, делал невидимой… Но если со мной что-нибудь случится, обещай, что уйдешь из Б.А., начнешь новую жизнь, другую, как надо, как правильно…
– Зачем это… Дора… нет, мне не надо другой жизни! – мучительно произнес Лионель. – Если бы у меня была тысяча жизней, я бы все их отдал за тебя.
– Обещай мне! Поклянись!
– Не обещаю! Хочешь, я убью его сам?
– Кого? – спросила Дора.
– Князя. – ответил он. – Думаешь, я трус? Я убью его, и тогда…
– Замолчи. – прошептала она, накрывая ладонью его губы. – Ты не должен никого убивать. Ты – это ты. Ты – это продолжение. Ты – это будущее.

21.

Рой колючих снежинок царапался в окно. За окном проглядывал силуэт женщины, сидящей в комнате перед зеркалом. В ее руках блестели ножницы. Она стригла сама себя, пряди волос падали, как листья, размещенные законом случая. Но в этом случае есть тайный порядок вещей.
Бедный мой мальчик. Помнишь тогда, на перроне… ты прошел мимо и посмотрел с таким любопытством, а я улыбнулась. Ты увидел женщину, но она была лишь тенью, ты уловил аромат духов, но это был смрад, ты увидел глаза, но то были распахнутые могилы. Тебя обманули…
Моя кожа зудит так сильно, что можно расчесаться до язв, я уже почти не снимаю перчаток, потому что мои ногти отслаиваются как у мертвеца, я уже давно ношу парик, потому что мои волосы безнадежно опадают. Я вся пропитана ядом химической лаборатории.
Скоро я уйду, но уйду не просто, а с чувством наполненности от осознания ясной цели и своей выполненной миссии, после которой неминуемо освобождение. А ты живи, живи, но не забывай, что Земля – это колония строгого режима. Ты послан сюда не для развлечений, а для работы над собой, работы над ошибками, своими и твоих предшественников, ведь всему есть причина и следствие. И как в каждой тюрьме, здесь по определению не может быть счастья, есть только моменты радости… Загадка лишь в том, что обычные заключенные знают о своей провинности и статье, по которой осуждены. Но здесь, на Земле, никто не ознакомит тебя с делом, приговором и сроком. И никто не может судить, потому что есть только один Закон, Божественный, верно?.. И ни одно твое убеждение не может быть верно, ибо ты не знаешь Замысел. Ты всего лишь семя, лежащее на дне Спирали Творения, разделяющей тебя и твоего Создателя, ты то, через что он познает самое себя, не нарушая твоей Свободной Воли. Свобода воли, свобода выбора, между Светом и Тьмой, но высшая свобода – есть равновесие, а Спираль – опора… Я обретаю равновесие и начинаю движение вверх по Спирали…
Я готова. Сегодня. Брита наголо. Не раскаиваюсь.

Внезапно Дора услышала, а скорее почуяла приближение неведомой силы. Она не помнила, как встала, как прошла в коридор, как скрипнула входной дверью, и молча впустила эту силу, потому что уже никто не мог помешать ей войти.
– Ты что. Ты что… больная?.. – спросил Валентин Кузьмич, оглядывая Дору с ног до головы.
Дора молчала.
– На улице мороз лютый. – сказал он, собирая складки на лбу. – Пфу-ё! Как неживая.
Дора потянулась к шкафу, так как ней была одежда, которая мало что скрывала, но Валентин Кузьмич ухватил ее за руку и по-хозяйски хлопнул по ягодицам. – Скучала по мне?.. Мм?!
– Ужасно, вся истомилась. – ответила она. И увидела, как кровь застилает его свирепые глаза.
Он еще раз прошелся по комнате, половицы затрепетали под его тяжелыми сапогами. Взял со стола телеграмму.
– Все мужчины изменяют! Ай, Дора, ай да молодец, какая запоздалая правда достучалась-таки до тебя, да? И заметь, не мужчина, а муж-чи-ны, во множественном числе, надо же, ты что, шлюха трактирная?
– Сам ты шлюха, двустволка!
– Я тебе говорил, поперек меня не лезь, а ты куда лезешь? Я ж тебя змею, взлелеял, на груди своей пригрел, а ты… ты куда ползёшь?!
– Не нужно мне груди твоей, иудиной.
– Не нужно, говоришь? – тихо спросил он, ударив ее по лицу. – Чего же ты, сначала вперед рвалась, а теперь сворачиваешь на полдороги? Я ж тебя раздавлю, гадину такую, но сначала шкуру спущу, яд выдавлю и жало вырву, подохнешь стерильной.
Он снова ударил своей огромной ладонью, наотмашь, затем кулаком, так что щелкнули костяшки его пальцев.
Он швырял ее, как куклу, то на стену, то на кровать, то на пол, потрескивая своими пудовыми пальцами, не брезгуя даже пинками. Болтаясь в красных соленых брызгах, Дора ничего не могла сделать, чтобы прекратить эту пытку.
– Стерва, тварь, упыриха! – рычал Валентин Кузьмич. – Ты чего из меня людоеда делаешь, ты ж сама по локоть в крови, а?! На меня смотри, ты чувствуешь, да? Чувствуешь на вкус кровушку свою, ни хрена не голубая!
И вдруг Валентин Кузьмич остановился и поглядел так, будто удивился пришедшей мысли. Стало непривычно тихо… только тиканье часов и гудение ветра снаружи. Валентин Кузьмич пошатнулся и осторожно, держась за стену, решить совершить поворот, но в следующий момент рухнул, всем своим весом, и половицы в последний раз содрогнулись под ним.
Теперь он лежал на спине, у ее ног, как опрокинутый каменный идол, монументально выпятив губы, подбородок и живот… А напротив, в дверях, стояла Фиалка и все еще сжимала в вытянутых руках парабеллум. Ее скуластое остренькое лицо ничего не выражало.

22.

Ветер жжет, вгрызаясь в раны и ссадины. Тело вопит от боли, но больше душа. Это ненависть умирает, но всё еще сопротивляется, царапается изнутри стальными когтями. Такая ненависть, как и утопия, никак не хочет умирать, вечно мнит себя бессмертной, до тех пор, пока не обрушивается стена, ограждающая от реальности…
Но Дора опоздала. Она поняла это, когда на пути ей встретилось колесо. Впереди теснился народ, обступив плотным кольцом зрелище. Издыхала лошадь, фыркая и скаля розовые от крови зубы. Среди обломков дымились на морозе обезображенные тела и бесформенные кучки. Хлопья снега милосердно покрывали их. У Доры поплыло перед глазами.
– Этот бросил, кажись… – сказал чумазый мальчик, указав на тело без головы. Тело в студенческой шинели… На осиротевшей шее покоился крестик, точно такой же, какой она подарила Лионелю недавно.
Полицейские, осматривающие трупы и прочие следы разрушения, могли услышать слова мальчишки, но Доре было уже всё равно, она сидела на коленях, перед этим безголовым телом, и ее согнутую спину сотрясали беззвучные рыдания. Толпа не видела ее лица, платок сполз с ее макушки, обнажив уродливо выщипанный затылок.
– Говорят, скоро все старух наголо брить будут, не слышали? – скорбно прошептал кто-то.
Дворник подхватил Дору под локоть, стараясь поднять на ноги.
– У-у-у… уди-и-и-и-и… – провыла она.
Взглянув на ее опухшее иссеченное лицо, дворник подумал, что она ранена осколком. – В больницу тебе надо бы. Вставай. Нельзя это… ну-ка! Давай-ка! Ну! – отрывисто говорил он, наполовину упрашивая, наполовину приказывая.

Дора шла домой, а пришла в храм. Впервые, за последние годы. Ее ввалившиеся глаза не смотрели вовне, а внутрь, в себя и сквозь себя, будто рассматривая то, что уже позади. Она шептала имена всех тех, кого она знала, и кого уже нет в живых. Одна за другой вспыхивали свечки. Ставила за упокой. Последнюю – себе.
Остался еще Лионель, свеча затрещала, закоптила, и рука дрогнула. Дора вдруг поняла, что никогда никого не любила, кроме него. Из-за нее он погиб… последний… хоть не Боевой, но Ангел… еще не падший, не до конца, не до дна… И это было самое дорогое, что когда-либо было у неё.

Что-то неладное творилось вокруг. Священник казался каким-то фальшивым, борода как приклеенная пакля, живот как подложенная подушка, в кадиле, кажется, сено горит. – Господу помолимся… Господу помолимся? – спросил он, играя бровями. – Господу помолимся-а-а, помолимся мы Господу, ото всех скорбей, Боже всемогущий, спаси нас от всякой боли, хвори и кори, от снега мокрого и от пива теплого. От полицая продажного и от попа ряженого, от паразита плюгавого и от пророка лукавого, от чиновника жадного и капиталиста кровожадного! От глупого царя, от слепого поводыря, упаси, Боже-е-е…
Когда он скинул рясу, и молодежь хором начала распевать революционные песни, Дора поняла всё окончательно.

– Ну почему?!.. По-че-му-у! – стонала она, – Почему? Почему именно сейчас! Почему я?.. А-а-а-а-а-а-а! – кричала она, заламывая руки, но ее никто не слышал. – Прочь! Уйдите-е! И дайте… дайте же мне спокойно помолиться!!!

Кто-то тронул за плечо. Это был Лионель.
Спасибо, тебе… Господи.

Просмотров: 52 | Добавил: foroveng | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Copyright MyCorp © 2019 | Создать бесплатный сайт с uCoz